Марина Цветаева: как эмигрантская литературная тусовка заклевала поэта

Марина Цветаева: как эмигрантская литературная тусовка заклевала поэта

Почему Гиппиус ненавидела Цветаеву и называла «шалой бабой», а парижские интеллигенты ещё долго потом жили с грузом вины.
8. Oktober 2017
Марина Цветаева: как эмигрантская литературная тусовка заклевала поэта
Почему Гиппиус ненавидела Цветаеву и называла «шалой бабой», а парижские интеллигенты ещё долго потом жили с грузом вины.
8. Oktober 2017

В честь 125-летнего юбилея Цветаевой ReadRate публикует отрывок из готовящейся к выходу в издательстве «Рипол классик» книги «Две судьбы: Цветаева и Гиппиус». В ней рассказывается о том, как эмигрантская тусовка значительно укоротила жизнь поэту, издевалась над ней и только спустя многие годы поняла, что натворила.

Книга состоит из двух частей – биографий двух современниц, Марины Цветаевой и Зинаиды Гиппиус. Какие похожие обстоятельства жизни, но какие разные судьбы! Стоит ли говорить, что именно Цветаевой повезло меньше всего? Ей вообще нельзя позавидовать, даже если бы сильно хотелось. Кроме короткого и безоблачного детства не было в её жизни однозначно сладких и безмятежных моментов. Отчасти виной тому темперамент и непростой характер гения, но по большей части всё-таки время, в которое ей не повезло родиться. В парижской эмиграции, и без того невыносимо чужой и нищей, жизнь ей отравила Зинаида Гиппиус, отчаянно боявшаяся, как бы гениальная Цветаева не перехватила у неё пальму первенства. В арсенале поэта Гиппиус были сплошь базарно-бабские приёмы.

«Короли парижской литературной тусовки тех лет – супруги Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский. У них была квартира в собственности, сладкий остаток прежнего богатства, поэтому обитатели съёмных углов каждое воскресенье слетались к ним в гостиную на заседание общества «Зелёная лампа». Заправляла балом Зинаида Гиппиус, резкая, острая как бритва, мастак уничижительных рецензий за подписью «Антон Крайний». Гиппиус считала себя главной и в соперницах не нуждалась. А что Цветаева с её поэтической славой и огромным талантом – конкурент, Гиппиус не сомневалась. «Маринку» (так и называла!) следовало извести и настроить против неё сильных парижского литературного мира.

Впервые они публично сцепились друг с другом уже через несколько недель после приезда Цветаевой в Париж. Редакция журнала «Звено» решила устроить на Рождество лирический конкурс. Цветаева прислала свои стихи, но просчиталась – в жюри были известный в то время критик Георгий Адамович... и Зинаида Гиппиус. Несмотря на то что по условиям конкурса работы шли без подписи, Адамович и Гиппиус сразу поняли, чьи перед ними стихи. Адамович съязвил, назвав строчки «вялыми и невразумительными», «с восклицательными знаками чуть ли не в каждой строчке».

Так была официально развязана эта война. Цветаева рвала и метала, тоже не сдерживалась в выражениях, завалила редакцию «Звена» возмущёнными письмами. Коалиция «Зелёной лампы» держалась твёрдо и безжалостно. Да ещё и заразила своим отношением новое поколение поэтов и критиков, которые – в отличие от более воспитанных старших – быстро перешли на публичные оскорбления. В журнале «Новый дом» некий критик Владимир Злобин (и помнит сейчас кто-нибудь о таком? Кроме того, что он умудрился нагавкать на Цветаеву) чуть ли не напрямую назвал Марину проституткой, распущенной и болезненно эротичной.

«…Следовало бы вместо поднятого над журналом красного флага повесить красный фонарь. Тогда сразу бы многое объяснилось… О Марине Цветаевой нечего говорить. Она-то, во всяком случае, на своём месте».

Гиппиус владела молодыми умами, вливала им в уши женский яд, который никакого отношения не имел ни к поэзии, ни к нормальным человеческим отношениям. Буквально каждому жена Мережковского успевала рассказать про Цветаеву то, что та «шалая баба». На Монпарнасе, любимом месте литературных встреч, только ленивый не обсуждал Марину. Звали «нищей, но с царскими замашками», «белой вороной», «дикаркой». Общей моде поддался даже крёстный её сына, Алексей Ремизов. Он за глаза называл её «позёркой».

Цветаева сначала держалась бодро. Рассказывая Ольге Черновой, у которой поселилась в Париже, даже с задором говорила: «Ни одного голоса в защиту. Я удовлетворена!» Но это была внешняя бравада, внутренне в Цветаевой продолжал жить ребёнок, жизненно нуждающийся в поглаживаниях и одобрении. А кому не надо? Добило Цветаеву приклеившееся к ней звание «Царь-дуры» (какой-то умник перефразировал название её поэмы «Царь-девица»). Марина не удержалась, ответила в печати, сочинив эссе «Поэт о критике». Указала зарвавшимся, возомнившим себя царями и богами критикам их место, уточнила, что только поэт может судить поэта. А на самом деле это было личное сведение счётов. В «Поэте о критике» досталось всем, и особенно тем, кто больше всех травил Цветаеву: Гиппиус, Адамовичу и Бунину. Это был недальновидный шаг, недавно перебравшейся Цветаевой нужны были хорошие отношения с тусовкой, вливание в неё, что обеспечило бы репутационные и финансовые тылы. Но где смирение, а где Цветаева? Всё было оборвано раз и навсегда, а за ответными плевками она наблюдала издалека, из маленькой рыбацкой деревушке в Вандее, куда уехала с детьми почти на полгода. Полностью заслуженный отпуск. Цветаева тратила деньги, заработанные на первом (маленький московский – не в счёт) персональном литературном вечере. Цветаеву мог не любить и сильно отравлять жизнь узкий круг причастных к литературному процессу, но читатели-то её любили!

Очередь на цветаевское выступление в феврале 1926 года стояла как на концерты Шаляпина. Билеты вырывали друг у друга из рук, стояли в проходах, 300 человек так и ушли несолоно хлебавши – закончились билеты и места. Цветаева в одолженном у одной богатой дамы чёрном платье (своего не было) прочла больше сорока стихов.

«Публика требовала ещё и ещё. Стихи прекрасно доходили до слушателей и понимались гораздо лучше, чем Мариниными редакторами. После этого вечера число Марининых недоброжелателей здесь возросло чрезвычайно. Поэты и поэтики, прозаики из маститых и не-маститых негодуют. Пишу вам о Маринином успехе – первому. Знаю, что это Вас обрадует. Газеты о нём, пока что, молчат (Ходасевич, Адамович и Ко). В Париже Марининых книг нельзя достать – разошлись. Наконец-то Марина дорвалась вплотную до своего читателя».

Сергей Эфрон – В.Ф. Булгакову. 6 февраля 1926 года

«Она приходит в литературу в папильотках и в купальном халате, как будто бы в ванную комнату пришла». Сидя на пляже в Сен-Жиль-Круа-де-Ви Марина Цветаева читала вслух очередной фельетон, реакцию на эссе «Поэт о критике». И… ей было абсолютно всё равно. Пусть они там, в своём избранном кругу, верят в значимость говоримых ими слов, в своё высокое предназначение. Пусть плюются змеиным ядом друг в друга. Цветаевой казалось, что жизнь наконец-то удалась. Спустя годы крайней нищеты, жуткие роды, изматывающие бытовые заботы она может позволить себе жизнь на море. Маленький домик оплачен с апреля по октябрь, кое-какие деньги от гонорара за выступление остались на еду. Её любит публика, впереди ещё много литературных вечеров, за которые так же будут платить деньги. Можно будет нанять помощницу по хозяйству, а самой больше писать.

Какие убаюкивающие, в ритм морскому прибою, иллюзии». 

<...>

«Вас я не преследую, вы отвратительны! Я преследую другую». Вот что плюнул ей в лицо парижский клошар, однажды встретив спешащих по делам Марину с Алей. Больно, очень больно признать, но он прав. Прежняя цветаевская подтянутость сменилась болезненной сухощавостью, лицо пожелтело, волосы поседели. Ушли в прошлое бурные, пусть даже и эпистолярные, романы. В 1935-м сошли на нет отношения с Пастернаком, а о последней вспышке было смешно и горько вспоминать. В 1936 году Цветаевой пришло длинное письмо из Франции от начинающего поэта Анатолия Штейгера. Он признавался в своём почтении, рассказывал о себе – как практически неизлечимо болен (из-за чего сразу попал в цветаевские «клиенты»). Ему было 28 лет, он был раним и нуждался в поддержке. Цветаева по старой памяти обрушила снежную лавину своей любви. Но молодые люди нынче пошли не те, Штейгер испугался этой чрезмерности, о чём прямо и написал. Ему хотелось возвышенной и духовной переписки, а не чувственности и бескрайности. Он мягко намекнул на то, что её годы уже не те. Пока ещё мягко, а в СССР Арсений Тарковский прямиком будет говорить, что Марина кончилась ещё в шестнадцатом. Без внешней подпитки истончались душевные и жизненные силы.

С момента спешного отъезда Эфрона прошло несколько недель. От Цветаевой шарахались как от чумной, это был самый тотальный бойкот за все годы жизни в Париже. Как будто у неё был выбор, когда муж и дочь там, в полной неизвестности.

«М.И. Цветаеву я видела в последний раз на похоронах (или это была панихида?) кн. С.М. Волконского 31 октября 1937 года. После службы в церкви на улице Франсуа Жерар я вышла на улицу. Цветаева стояла на тротуаре одна и смотрела на нас полными слёз глазами, постаревшая, почти седая, простоволосая, сложив руки у груди. Это было вскоре после убийства Игнатия Рейсса, в котором был замешан её муж, С.Я. Эфрон. Она стояла как зачумлённая, никто к ней не подошёл. И я, как все, прошла мимо неё».

Нина Берберова, «Курсив мой».

Kommentare ( 3 )
3 Kommentare Um einen Kommentar zu hinterlassen, müssen Sie sich .
Every Friday we give gifts for the best reviews.
The winner is announced on the pages of ReadRate in social networks.
Нина Жильцова
10. Oktober 2017

Неплохая,в принципе,статья.Но думается,что Марина Цветаева эмиграции (1922-1939),ни в каком,,поглаживании,,и восхищённом одобрении кого-то, в лице Адамовича и Гиппиус ,не нуждалась.К тому времени она уже была сложившимся зрелым поэтом.И её блестящее эссе,,Поэт о критике,,так же как и,, Искусство при свете совести, задумывалось не в пику прозвищу,,Царь-дуры,,а исходя из более, несравненно глубоких мотивов.

#
Анастасия Ханина

А мне кажется, при ее болезненном самолюбии, в поглаживании и одобрении она нуждалась всегда.

#
Нина Жильцова
10. Oktober 2017

Я читала о Цветаевой практически всё,что выходило из-под пера её официальных биографов ,все её дневниковые записи и обширную переписку - нигде не встречала приведённую выше сценку о парижском клошаре.

#
Top