А вам это не поможет, не надейтесь. Я-то, дурак, пришел к вам на разговор по понятиям. Думал, вы как мужчина повинитесь, мы договоримся, и я забуду, что вы обесчестили мою жену. Обо всем же можно договориться, при желании-то.

Сейчас вернулась мертвая пустота. Раньше она поднималась изнутри, потом отступала — пусть и на время, но отступала. Теперь пустота была снаружи, обволакивала его плотным вязким холодом. Пустота оказалась тем пластом атмосферы, куда он попал и где должен был жить и дышать. Пустота поглотила все, что совсем недавно он считал своим кодексом чести.

В вагоне под лавками лежали огромные пахучие литовские сыры. Летчики резали их ломтями, угощая Ирку, та охотно ела, а мать стояла окаменев. Прошло, наверное, еще часа два, наконец, прибежал отец. Ирка знала, что поезд не тронется, не дождавшись его.

Как и год назад, выехали они из Москвы тридцатого мая, снова поездом, с пересадками. Поезда были почти пустыми, ехали только военные по своим делам. Они поражались, что Маруся едет на запад, да еще с ребенком, повторяя «куда вы едете, не сегодня-завтра начнется война».

…Я смотрю на все через это окно, которое постоянно меняет угол зрения, так часто выворачиваясь то наизнанку, то обратно. Явления, понятия превращаются в свою противоположность… Относиться к этому можно только философски.

Забвение реальности, затухание разума – это не мука. Мука – это несовместимость причуд разума с реальностью вокруг.

Амбиции и надежды остались, а жизненные соки и здравый смысл высосала та реальность, от которой мое окно выворачивается наизнанку.