Класс!

Со мной рядом находился черный кот Тихон, которого я иногда в шутку величал «архиерей» за его монашество и горделивую осанку. Монашество его было вынужденным. Я тиранил кота и не выпускал его на улицу, боялся, что пропадет там среди своих сородичей, влюбится в какую-нибудь рыжую красавицу и сбежит с ней в жизнь вольную. Окончательно меня забудет, и мне не с кем будет разговаривать долгими зимними вечерами. «Архиерей Тихон» - не тот, для кого копилась моя нежность. Ему доставались моя боль и раздражение. Впрочем, и капли любви, когда я понимал, что он единственное существо, которое разделяет со мной одиночество холостяка.

Классно!

Поезд остановился. Станция была освещена тусклыми жёлтыми фонарями-панамками, похожими на вьетнамские национальные головные уборы. «Вьетнамки» раскачивались в такт ветру и скупо поливали мрачный перрон станции нездоровым желтушным светом. Среди торопливо семенящих к вагонам пассажиров выделялись фигуры медленно и важно прохаживавшихся людей, одетых в зелёную, как у военных, униформу. Для пассажира, который только что ввёл себе в вену дозу запрещённого лекарства, в этот момент они, эти люди в форме, были его главными врагами. Он посмотрел на своё отражение в оконном стекле и увидел молодого израненного загнанного волчонка, которого вот уже через минуту начнут травить собаками. Юноша начал быстро приглаживать на макушке ёжик коротко стриженных темных волос, наивно полагая, что придаст этим себе менее подозрительную внешность. Первое, что особенно отличало «волчонка» от остальных пассажиров, был его взгляд. Сильно зауженные зрачки и полудремотное состояние век делали его узнаваемым, меченным оглушительной дозой кайфа. Да и одет он был весьма своеобразно: черная потрёпанная кожаная куртка с огромным количеством накладных карманов (такие куртки вышли из моды лет двадцать назад, и купить их за бесценок можно было только в комиссионках или в магазинчиках и лавках «секонд-хэнд»), на нём был серый вязаный свитер с небольшой дырочкой на рукаве, какие обычно оставляет на заснувшем наркомане тлеющий окурок, потёртые расклешённые джинсы смотрелись бы неплохо с четверть века назад в Америке в расцвет движения хиппи. «Волчонок» был бледен и худ, а короткая стрижка эту худобу ещё больше подчёркивала. Несмотря на приличную дозу наркотика, он не мог скрыть своего беспокойства, и как ни старался взять себя в руки, отвлечься, согнать со своего лица предательскую тревогу, у него это не получалось, и от бесплодных попыток страх проступал в глазах ещё отчётливее. Но если бы не оглушительная доза наркотиков, он бы просто сгорел у всех на глазах, вспыхнул бы факелом, и по всему вагону стал бы распространяться едкий запах палёной волчьей шерсти. Но он не сгорел.

– Таможня! – как трубный зов на Страшный суд прогремел грубый мужской голос. – Из вагона никому не выходить. Приготовить документы.

Молодой человек вздрогнул, но уже в следующее мгновение в нём как будто включился какой-то защитный психический механизм. Страх исчез напрочь. «Благородная волчья» агрессия, которую он пробудил в себе магическим заклинанием «все люди враги», переплавилась в упрямую и хладнокровную уверенность фаталиста – от судьбы не убежишь. А бежать надо, надо, надо, Волков, беги! Он сидел прямо и был готов ко всему. Он был одним оголённым пульсирующим нервом, человеком без кожи. Дотронься до него, и он взвоет и будет кусать всех вокруг. «Все люди враги, – без устали повторял про себя загнанный зверь, забивая остатки страха почти животной злостью, уплотняя агрессию до... полного хладнокровия